Повесть из собственной жизни: [дневник]: в 2-х томах, том 2 - Ирина Кнорринг

К концу приема пришел Андрей, принес левкоев. Левкои я оставила у себя, ландыши отослала Элен, мне теперь без нее скучно. По-прежнему убираю у нее на столике и после приема сажусь к ней с работой. Утром теперь мне помогает не Рене, а Жермэн[185]. И это хуже. Уж очень она любит казаться знающей и понимающей и к тому же строгой и бесстрастной, и появился у нее в отношение других большой начальственный тон.

Прощаясь, Юрий спросил:

— Как ты назовешь девочку?

— Наташей.

— А я никак не могу сыну имя придумать. Не знаю, кем он будет.

— А я назову его Игорем, или Алексеем, Алешкой.

16 апреля 1929. Вторник

Вчера около четырех часов у меня была Каминская. Очень она милая. Прежде всего, нашла, что у меня прекрасный вид, что такой цветущей она меня никогда не видела. Потом сказала, что я переношу беременность гораздо лучше большинства здоровых женщин, и что это дает ей основание предполагать, что и роды у меня будут не тяжелые. Обещала тогда навестить. Обещала также достать что-нибудь для маленького. Хотела принести мне хоть цветов, но нигде не нашла. Говорила насчет искусственного питания, что это вещь очень простая, даже нисколько не затруднительная. Очень милая она вообще.

Сегодня Ляббе не было, а вместо него приходил от всей свиты какой-то блондин, очень молодой, но с начальническим тоном и видом шефа. Ему все про меня рассказали. Он просмотрел режим и страшно удивился, что у меня нет мяса.

— Как? Обязательно нужно мясо. Белок необходим для формирования ребенка. Обязательно нужно давать мясо. Но для этого необходимо свести к нулю ее ацетоны. Увеличить прививку на 1/2 сантиметра.

Инсулина мне, конечно, не жалко, но все-таки я назвала его дураком. «Для формирования ребенка!» И когда же «свести к нулю»! Я думаю, что прежде нуля у меня будет ребенок. Ведь он может родиться и через 2 недели. А за это время они не успеют довести инсулин до такой дозы, чтобы уничтожить ацетоны. А принимать экстренно меры нет никакого смысла.

Ночь сегодня не спала. Не знаю почему. Потом даже голова разболелась. А одна старушка хрипела и перестала.

Сейчас привезли одну диабетичку — слепую и без движения, боюсь, что эту ночь никто спать не будет, если она не умрет, не приходя в сознание.

18 апреля 1929. Четверг

Вчера опять была в Matenite. На этот раз впечатление самое лучшее. Пошла рано, народу было очень мало, осматривала та же. Очень она милая, все говорила: «Еllе est к terme!»[186] И на вопрос: «Как дела?» — отвечала: «Tres bien. Parfait»[187]. Сказала: прийти через 2 недели, если к этому времени я не приду туда совсем. Нашли немного белка. А сегодня утром я смотрела, и не было.

Утром прихожу к Элен за работой, и она мне говорит таким серьезным тоном, как она всегда:

— Да, я хотела тебе сказать, что, пожалуйста, поторопись, а то живот у тебя опускается и ты ничего не успеешь кончить, а я не сумею. Смотри, не уйдешь раньше меня.

Ужасно меня рассмешила своей серьезностью. Работы у нас, действительно, хватит на такое время. Папа-Коля принес чинить Мамочкины чулки, как я давно просила, а Мамочка сегодня обещала принести вышивать кофточку. А я, кроме того, хочу выучиться обязательно вязанью одному — у Rene, очень мне нравится. И вдруг меня охватила знакомая горячка — не успею!

Два дня стоит прекрасная погода, и мы ходили после приема гулять. Солнце размаривает, это громадное удовольствие и тоже сильно сокращает время. Сегодня 7 недель, как я здесь. До полных 9 месяцев осталось 3, и я теперь уже жду финала. Дай-то Бог.

26 апреля 1929. Пятница. Matenite

Ровно в полночь с прошлого четверга на пятницу начала терять воду (perdre d’eau[188], как по-русски говорят — не знаю). Страшно перепугалась, больше всего того, что ждала никак не раньше двух недель. «Ну, думаю, родится недоносок, ведь меньше 8 1/2 месяцев, все пропало!» Сказала сиделке. Та позвонила в Maternite и вызвала акушерку. Вода немного прекратилась, я лежала, не спала и тревожно думала. Акушерка посмотрела и сказала, что это еще: «Pas tout de suite»[189], и пока я могу оставаться там. Вскоре опять пошла вода и шла всю ночь и все утро. Я только и делала, что переворачивала простыню, которую под меня подстелили. Наутро уже вся палата знала, все меня подбадривали и спрашивали, не начались ли боли. После 6 часов небольшая боль в пояснице, но быстро проходила. Я сидела и кончала Элен ее комбинезон. Приходила Франсей. Потом интерн, посмотрел, улыбнулся: «Depechez vous»[190]. Схватки учащались. И усиливались. Пришлось свернуть работу и раскачиваться, как китайский болванчик. Сначала хотела терпеть до приема, чтобы повидать наших. Но потом сама стала собираться. Наскоро поела кое-как, собрала самое необходимое, молоко и хлеб, масло, документы и пр<очее>, и санитар отвел меня сюда. Опять осмотрела акушерка. Спрашиваю: «Скоро?» «Нет еще, — говорит, — но начинается».

Отвели меня в дортуар. Там — в маленький зал со столом посередине и сказали: «Marchez!»[191] Начала ходить, но уже с остановками. Корежило.

В час пришел Юрий, а Папу-Колю не пустили и даже не дали помаяться. Подходил к окошку. Просила не волновать Мамочку, но все-таки он поехал к ней. А мы с Юриком ходили вокруг стола, и я уже перегибалась наполовину. Очень рада, что он был со мной в последний момент. Настроение было твердое, решила держаться как можно дольше и все убеждала себя, что это еще «ничего нет». Однако схватки становились уже все нестерпимее. В пятом часу приходит Франсей, спрашивает, что прислать к ужину.

— Rien![192]

Куда уж там. Сиделка успокаивает: «Ничего, потерпите, ночью все кончится!»

Однако через полчаса я начала уже поскуливать. Ходила я до изнеможения, устала и невероятно хотела спать. Сяду, глаза уже закрыты, и вдруг опять эта страшная боль в пояснице и я уже стону громко и гнусь во все стороны. Около пяти меня позвали. А я чуть иду. Привели. Отвели в Salle du travail[193]. Спрашиваю: «Скоро?» «Скоро».

Большой зал. Высокие кровати, в изголовье задернуты занавески. Тихо. Как я легла — на часах 5 1/2 — сразу начала кричать не громко, во время схваток, умеренно. Никто никакого внимания. Только одна из медсестер подошла и начала допрос: чем я в детстве болела, да когда начала ходить, да отчего умер мой брат. В промежутке между схватками, когда боль исчезала совершенно, я что-то отвечала. Очистили желудок. Потом говорят:

— Подождите кричать. Вам еще понадобятся силы.

— Ма! Sa pousse[194].